КОМУ НЕСТИ ПЕЧАЛЬ СВОЮ? (2 батальон 5 мср 66 ОМСБр)



КОМУ НЕСТИ ПЕЧАЛЬ СВОЮ?


Курган Николай Евгеньевич, рядовой запаса. В Афганистане – с 1979 по 1981 год.


В сентябре мы вышли на операцию в провинции Кун ар. Шли на Осмар. В подозрительных местах делали обстрелы и:* БМП. Все шло вроде бы нормально. Мы уже входили на перевал, когда получили от комбата приказ: взводу прикрывать хвост колонны. В это время вынужденная остановка. Батальон ушел от нас на расстояние двух километров. У первой машины слетела гусеница, мы стали « обуваться ». В это время нас и обстреляли. Я и Сергей Сериков по приказу командира взвода лейтенанта Амосова заняли свои места в БМП и стали прикрывать третью машину.

Пехота, человек двенадцать, в том числе и Сережа Болотников, раскинувшись в цепь, стали окружать небольшой дувал, откуда, как мы предполагали, нас обстреливали.

Подойдя вплотную и забросав гранатами мазанку, Сережа и Гия Напедваридзе одними из первых ворвались в нее. Дело было сделано, двое убитых душманов находились в ней. Их придавило развалившейся стеной после обстрела.

Уже при отходе к БМП ребят снова обстреляли с противоположного склона. Сереже пробило руку, она висела как плеть. Увидев это, Мартин Боляк мелкими перебежками стал добираться ближе к Сереже. Но тот, крикнув: «Не надо, я доберусь сам!», стал ползти по серпантину вниз к машинам Мы, то есть водитель Сережа Вдовкин, я и командир взвода лейтенант Амосов, стали карабкаться, в полном смысле слова, на серпантины под углом восемьдесят градусов. Это был, последний шанс спасти их. Орудие моей машины не поднималось выше, чтобы обстрелять душманов. Когда оставалось каких-нибудь сто метров, Сережа, истекая кровью, кинулся во весь рост к машине. И в это время вторая пуля попала ему прямо в шею. Он только сказал два слова у нас на руках - имя жены «Марина» и «мама». Сережа был немного замкнут, но со мной он делился всем с первого дня и до последнего. Он часто садился в десант машины и писал стихи. Напишет, а потом прочтет их мне и говорит: «Коля, оцени, как, пойдет или нет?» Что я мог сказать, я ведь не поэт. «Хорошо, -говорю,- Сережа, пиши. Пиши как думаешь и читай их всем ребятам, ведь это хорошее дело». Часто вечерами, сочинив стих, он читал всему взводу, а мы слушали. Домой жене он писал в большинстве случаев стихами. Мне в нем нравилась чуткость, он мог отдать все, как и Рубан Сережа, Чигвинцев Виктор и многие другие.

Я всегда вспоминаю случай, когда заболел во время операции. Бог весть откуда он достал для меня банку сгущенки и таблетки от температуры. И это как раз на мой день рождения, 26 мая. Прилетели вертушки за ранеными и убитыми, а я спрятался под трансмиссию двигателя. Меня искал весь взвод, чтобы отправить в госпиталь. Сережа нашел меня, но я упросил его не говорить, пока вертушки не улетят. И он согласился, ведь мне уже становилось лучше. Потом я его спросил, где он смог достать сгущенку и таблетки. Таблетки он взял у старшего лейтенанта Синонтрусова, а сгущенку, говорит, он больше месяца берег , помнил, что у меня будет день рождения. С нами прослужил Сережа мало, сначала он попал в хозяйственный взвод. Там я с ним и познакомился. Он просился в пехоту. Я уговаривал лейтенанта Амосова, чтоб он взял моего земляка во взвод на нашу машину. Комбат дал добро, и Сережа стал пехотинцем взвода гранатометчиков. Призывом он был младше меня на полгода. Их недавно только привезли из Союза, так что они были еще не обстрелянными. Мы часто с ребятами беседовали, учили их осторожности, как вести себя в бою, в общем, всему тому, чему нас учили обстоятельства. Не скрою, что он стал моим любимчиком после первой же операции. Мы сопровождали колонну в кишлак Джелала. Три наших машины БМП, двенадцать ГАЗ-66 с афганскими солдатами и несколько ЗИЛов с продуктами и боеприпасами. Афганцы были на колесных, передние две машины были вооружены ДШК, с нами находились и советники. Было такое место, когда дорога поднималась вверх, где ее ширина равнялась ширине машины, чуть вправо — и будешь в пропасти. Механикам нужно быть на пределе. Вот в этом месте голову и хвост колонны прямо сверху и обстреляла банда. Отступить или проехать вперед не было никакой возможности. В то время я был механиком. Впереди стояла БРДМ с советником и афганскими офицерами. Она горела. Сережа первым оказывал помощь раненому афганцу, затащил его в десантное отделение нашей машины. Нужно было сдавать назад. Но триплексы все были разбиты пулями. Я не мог двигаться дальше. Больше половины афганского состава было уничтожено духами, а оставшиеся в живых, то есть человек сорок, перешли на их сторону. Пожар вот-вот перейдет на нашу машину. Открыв люк, я хотел посмотреть, куда сдать, чтоб «не оступиться» в пропасть. Каждый люк был на прицеле, они — наверху, мы внизу, живая мишень. Вот тут-то Сережа и сообразил, что если держаться под самым навесом, под скалой, то .лежа на спине можно регулировать мной, чтобы я мог сдать машину назад, ведь она уже начала гореть. У наводчика были два целых триплекса и прицел. Глядя на Сережу, наводчик руководил мною. Сережу пули не доставали, так как он был под навесом, прикрытый валуном. Но всякий раз, когда он высовывался, пули секли этот камень, спасительный для него и для всей машины. В этой операции потерял полностью зрение Эришев. Пуля попала в глаз. Нас духи держали трое суток. Из машин остались наши три БМП. Как сейчас помню, когда батальон пришел на подмогу, комбат майор Николай Николаевич Тараканов плакал и целовал каждого из нас. Помним мы все первый глоток воды за трое суток, который для многих из нас чуть ли не стал последним. Мгновенные спазмы сдавили горло и потеря сознания. Боеприпасов у нас было мало, каждый держал во внутреннем кармане хэбэ гранату, чтоб не даться живым, чтоб не глумились над нами. Но все обошлось. Говорят, что у человека есть предчувствие. Было такое предчувствие и у Сережи. Перед самой операцией. Он как никогда тщательно готовился к ней, автомат — блеск, форму привел в порядок, адрес написал печатными буквами (уходя на операции, на левый рукав мы пришивали домашние адреса. В случае гибели нас по ним отправляли. А на правом аптечка с промедолом, бинтом и ватой). Впрочем, сидя в «десанте» БМП. он часто вспоминал дом, особенно часто рассказывал мне о жене и дочке. Он уже на операции говорит мне: «Коля, я во сне видел Марину и дочь, значит, либо дома что-то произошло, либо со мной что-то случится». Говорю ему: «Зачем так говорить, ведь и мне мать и брат часто снятся. Неужели это все к плохому?» А он говорит, что за всю службу ему первый раз сон приснился. Он вроде бы хотел сказать еще что-то, но я не стал больше расспрашивать. Ведь это некрасиво и неудобно лезть в душу. Я лишь успокоил его, поднял настроение, сказал, что вот придем домой, то есть в Асадабад, напишем песню с тобой.

А на следующий день Сережа погиб. Боляк Мартин, который кричал Сереже из-за валуна, не мог себе этого простить. Говорил, лучше бы я к нему перебежал, лучше бы меня убило. На нем нет вины. Мы все тяжело прощались с товарищами. А сколько впереди таких ущелий, перевалов и долин нас ждало...

Я всю жизнь буду помнить своих товарищей и своего комбата майора Тараканова. Этот человек был для нас всех примером. Примером мужества и доброты, отваги и храбрости.

Я помню момент, когда наш батальон зажали душманы, дальше идти — терять людей. Садится вертолет с генералом (фамилии и точного звания не знаю). Он приказывает: «Вперед». А комбат отвечает: «Я своих детей под пули не пошлю». У него из-за этого были большие неприятности. А дети — это он нас так называл. «Я вас не для того набрал, чтобы вы головы сложили здесь, не для того матери ваши отдали вас мне. Я должен вернуть вас, научить быть сильней врага». И он нас научил. А на следующий день банду разогнали и взяли двух в плен.

Я хочу рассказать о Рубане Сереже. Сережа уже отслужил год. Знакомство наше с ним состоялось в Нахрине, куда мы шли колонной из Термеза. Встав там на отдых, мы за трехнедельный переход впервые ели горячее, не всем хватило. Подходит высокий, стройный парень и говорит: «Ешь со мной, мы, кажется, с тобой в одном взводе». За едой и познакомились. Кто откуда, сколько прослужил, откуда родом и т. д. Сережа играл на гитаре, отлично пел, был самый веселым парень во взводе. На остановках вы лезем из машины, он запоет песню; поем, слышим и в другом конце колонны запели. Так и служили. Ролом откуда он был, точно не помню, о г куда-то с Дона, а призывался и жил во Фрунзе.

В Нахрине мы стояли чуть больше месяца и двинулись колонной дальше: Кундуз, Файзабад, Байрам, Газни. Намангалам, Шигап, вышли на Кабул. Под Кабулом стояли почти два месяца — февраль и март.

Сережа был механиком-водителем БМП, я — наводчиком на этой же машине. В командирском отделении лейтенант Сурков, наш тогдашний командир взвода. Его комиссовали по болезни. Малярия. Во взводе его все любили и уважали. Человек он был спокойный, уравновешенный, решительный. Наш взвод был как спецназ (подразделение специального назначения), часто выезжали в разведку. Каждую ночь проверяли посты батальона, охраняли палатку штаба. Спали по четыре часа в сутки, обучались борьбе самбо (сам комбат Тараканов занимался со взводом).

Спали мы с Сережей в одном «десанте», сложим ящики из-под патронов, шинель постелим, вот и готова наша постель. Друг друга мы по имени никогда не называли, всегда говори.ч и либо «братан», либо «братишка». Подошло время идти на юг, в провинцию Кунар, через Джелалабад. В переходах мы научились многому: вождению след в след, замечать плохо замаскированные мины, места явных засад душманов, которые мы преждевременно обстреливали. В общем, были уже обстрелянными воинами. Первого апреля мы были на подходе к Джелалабаду. Днем отдыхали, разогревали банки с тушенкой и кашей на кострах, шутили. Ведь было первое апреля, Сережа говорит мне: «Тебя лейтенант Амосов зовет к машине комбата». Я собираюсь, иду, а он кричит: «Куда ты, ведь сегодня первое апреля».

Вечером мы развернули колонну на марш. Впереди Джелалабад. Мы все были предупреждены о том, что нас ждут непредвиденные обстоятельства, так как там орудовали банды. Ехали почти всю ночь. Мы часто менялись с Сережей, давали отдохнуть друг другу. За командира ехал Ахмедов Габил Фамик-оглы, азербайджанец. Пехота спала в «десантах» БМП, сидя плечом к плечу.

Перед самым рассветом при подходе к Джелалабаду батальон разделился на несколько групп. Наш отряд, три БМП, два танка и танк-трал, идущий впереди колонны, должны были проехать мост, за которым в пятнадцати километрах в апельсиновой роще надо было занять оборону. Я было задремал в операторском отделении, когда какая-то сила ударила в голову. Очнулся полулежа, боль в голове. Вылезаю из БМП — слева от машины перепуганная пехота. Сергей Болотников бинтует Ахмедову ногу. Тому вырвало кусок мяса выше колена. Его счастье, что он вылез из БМП и ехал на броне. Кричу: «Где Рубан?» Вижу — люк закрыт. Болотников показывает на машину. Я и не сообразил из операторского отделения заглянуть к механику. Бросился открывать люк. Поднимаю Сережу под руки, а сам себе думаю, что-то сильно уж он легкий стал, поднял выше и все увидел. Меня прошиб пот. Ног не было вообще. Лишь от левой ноги осталась торчать короткая берцовая кость. Положив Сережу Рубана на ребристые листы машины, стали делать с Болотниковым укол. Он держал его, а я в руку ввел промедол. В это время нас стали обстреливать из стоящего недалеко строения. Мой автомат лежал рядом с Сережей. Так вот, когда нас обстреляли, мы спрыгнули вниз с машины и в это время услышали очередь. Истекая кровью, Рубан схватил автомат и выпалил наугад в ту сторону с проклятиями и матом. Запрыгнув на машину, мы стащили его в укрытие. На нем не было лица — бледный, глаза запали, от боли скрипел зубами. Я плакал. Сережа стал кричать: «Пристрели меня, Коля, пристрели, братуха, мне не жить!» Он лежал рядом с машиной. В днище зияла огромная дыра. Вырвало два катка, внутри страшное месиво крови, костей, железа, земли... Болотников дал сигнал красный дым - вертолетам, кружащим над нами, показывая тем самым, что есть раненые и убитые. При заходе вертолет был опять обстрелян. Я кинулся в операторскую, проверил, что еще работает: аккумуляторные батареи. Тогда я кричал все маты, какие есть на свете. Я проклинал эту землю за все причиненное нам. Я превратил это строение в прах. С Болотниковым мы поползли по ручью к другому дому, забросали его гранатами. Ворвались: у окна один дух с буром , убитый, с волчьим оскалом зубов; еще двое, один был жив...

В следующие дома идти было опасно: все-таки двое. Пехота то ли и с испугу, не знаю, почему, не пошла за нами. Вернулись к БМП, сделал укол, уже второй, Ахмедову. Сел вертолет удачно, больше не обстреливали, погрузили Сережу Рубана и вертолет уже полуживым. Ведь даже жгут негде было наложить...

Вышел на связь с комбатом. Приказ: не покидать машины, зря не расходовать боеприпасов, ждать помощи.

Тогда, еще при живом Сереже, мы поклялись мстить тем же. И мы мстили. Я говорю Сереже Болотникову: «Сергей, мы ведь троих людей убили, тебе не плохо?» А он говорит: «Разве это люди, это враги, не мы их, так они бы нас». Так мы получили боевое крещение. Окопались: все было как следует, пехота — вкруговую, танки один в левую, другой в правую сторону, между ними еще две БМП, гак как могли бить из гранатометов.

Уже поздно ночью пришел тягач. Зацепил нашу бедолагу, наш дом на колесах, нашу кормилицу, и потащил к Джелалабаду... Утром собралось много солдат, заглядывали в люки машины, расспрашивали. Некоторых подташнивало при виде отсека механика. Останки ног Сережи начали разлагаться, была жара. Расспрашивают солдаты, как было, а у меня слезы, говорить не могу. Я вот сейчас пишу, плачу. Тяжело писать, а ведь мне очень обидно за тех ребят, что полегли там.

Ведь Серегу даже посмертно не наградили. Это же подвиг - без ног отстреливаться в сторону врага, теряя сознание, силы и последние минуты жизни.

Через несколько дней мы были вовлечены в операцию по освобождению Джелалабада. Вызвал меня комбат Тараканов. Говорит: «Повезешь своего друга на родину с прапорщиком» (не помню его фамилии). Прибыли в Кабул вертолетом, переночевали у десантников в палатке. Ночью привезли тяжелораненых и убитых (рядом была палатка медсанбата). Стоны, проклятия, ругань: спать было невозможно. И так всю ночь. Одни вертушки улетали, другие прилетали с нашими ребятами. Тогда это был единственный медсанбат. Остальных везли в Союз.

Утром заводят в палатку, внутри морозильники, показывают гроб с табличкой «Рубан Сергей», а это не он. Пришлось для опознания чуть ли не все гробы проверить, пока нашли. Погрузили в самолет Сережу да еще нескольких ребят, а нас отправили обратно в Джелалабад. Я так хотел присутствовать на похоронах, но приказ есть приказ. Вот так это все и было.

Как сложилась моя жизнь? Да вроде бы неплохо. Женился в 1985 году. Украл я ее, так бы не дали вместе жить. Алла дала согласие. Ну и украл. Тесть казах, теща украинка.

Растут у нас два сына: старшему, Сереже,— два года шесть месяцев, Виктору — пять месяцев. Назвал их в честь друзей, погибших в Афганистане. Если будут еще сыновья, назову Ораз, Эсен тоже в честь друзей. Девчат Алла называть будет.

С женой живем дружно, растим сыновей. Работаю в машинно-тракторной мастерской слесарем, а до этого с 1981 по 1987 год работал оператором по откорму крупного рогатого скота. Награжден знаком ЦК ВЛКСМ. Я не хотел об этом писать. Я это к тому, что пошел я к директору совхоза товарищу Шнайдеру А. А. с заявлением о переводе в слесарку. Там свободного времени больше. Я ремонт квартиры стал делать сыро, холодно. Если людей, думаю, директор не дал, то хоть сам после работы буду делать. Сарай прогнил, скотину держать негде. Детей без молока ведь не оставишь. Ну, зашел, а он мне говорит, что я, мол, кроме хвоста и уздечки, ничего не видел. А еще обиднее было, когда он меня на 9 Мая «великим фронтовиком» обозвал, унизил при посторонних людях. А мне хоть сквозь землю провалиться. Стерпел я сначала. Хотел было ...................................... ...., но не сделал этого. Он и этого не стоит.

«Великий фронтовик» это он сказал так. А здесь двое ребят лежат в могилах, здесь, у нас в поселке: Муха Сергей погиб в 1980 году, Марченко Александр - в 1983 году. А сколько их там, в Афганистане, всего? Вот какие люди бывают. Так и живу, хоть уезжай. Да куда поедешь? Пока сарая нет, а идти к ним больше не могу. Обращался и сельсовет — бесполезно, к парторгу совхоза — также, к председателю рабочего комитета... Теперь хочу съездить в военкомат, может, они мне чем-нибудь помогут. Нет — придется искать мне место в городе. В общем, не знаю, что делать. Тяжело, что говорить, в больницу к матери съездить и то не всегда отпустят, еще и выматерят. Работаем ведь без выходных, с восьми до восьми, а позже в больницу не пускают. Сам заболеешь, скажут, лодырничал, а здоровья уже такого нет, железного.

Если в ваших силах, то я прошу вас, напишите директору письмо, хотя бы письмо и «большое спасибо» за отношение не только ко мне, а ко всем воинам – интернационалистам, живым и павшим.

Каждый год 9 мая я езжу в Поповку – три километра от нас. Там памятник погибшим в Великую Отечественную. После митинга молодежь и специалисты идут на кладбище к могилам Мухи Сергея и Марченко Саши, так наш товарищ Шнайдер Александр Александрович даже не соизволит зайти и посмотреть на могилы солдат.

Источник рассказа - http://avtomat2000.com/phpBB2/viewtopic.php?p=4004#4004

Статья на моём канале Яндекс.Дзен - https://zen.yandex.ru/media/1_25seconds/vtoroi-batalon-idet-po-prostoram-afganskoi-zemli-5e711c5a9782a00adefbf48c


#история #память #воспоминания #афган #афганистан #Афганскаявойна #война #Бача #Шурави #Баграм #Кабул #Герат #Шинданд #Джелалабад

#66омсбр

Раз вы уже дочитали до конца, то было бы очень хорошо, если бы вы поделились статьей со своими друзьями в Одноклассниках, ВКонтакте, Фейсбуке! Спасибо! Мой канал в Телеграм - https://t.me/ChydillacTrueStories

Мой канал на Яндекс.Дзен - https://zen.yandex.ru/1_25seconds

Мой канал на Ютубе - Youtube - канал

Просмотров: 89

©2020 1/25 Секунды.